Весной 2026 года в Боготе, столице Колумбии, прошел форум «Российская и латиноамериканская культуры», посвященный диалогу двух литературных и академических традиций. СПбГУ на нем представил ассистент кафедры романской филологии Борис Ковалев — исследователь прозы Марио Варгаса Льосы, переводчик Борхеса, Гонгоры и Гарсиа Маркеса, поэт и выпускник Университета. В его работе соединяются стилеметрия, художественный перевод, преподавание и поэзия, а филология предстает как дисциплина точности — умение слышать автора, видеть язык и отвечать перед традицией.
«Испанский — это судьба»
Борис Ковалев родился в Иркутске, школу окончил уже в Санкт‑Петербурге, а в СПбГУ поступил с ясным пониманием, что его путь связан с филологией. В Университете его интерес к книгам, языкам и латиноамериканской литературе получил точную форму: в 2022 году он окончил бакалавриат по программе «Литература народов зарубежных стран», а в 2024 году — магистратуру по программе «Романские языки». Еще студентом он начал работать в СПбГУ лаборантом‑исследователем, а с 2024 года преподает на кафедре романской филологии.
Когда вы поняли, что филология станет вашей профессией?
Я понял, что хочу стать филологом примерно в восьмом классе. Я и до этого читал книжки, усиленно учил английский язык, но нельзя сказать, что у меня было какое‑то «филологическое детство»: я профессионально занимался хоккеем с мячом, ходил в музыкальную школу. А в 15 лет картинка сложилась: понял, что хочу заниматься текстами, хочу на филфак.
Потом мы переехали в Петербург, школу я оканчивал уже здесь. Так сложилось, что я не хотел ни в одно другое место — и со школы планомерно работал над тем, чтобы поступить в СПбГУ: ходил на подготовительные курсы, участвовал в олимпиадах.
С переводами вышло забавно: я ведь писал стихи и сначала рассматривал перевод как упражнение, способ отточить технику. Так я и вошел в этот мир — с перевода поэзии. Переводил «в стол», стал принимать участие в конкурсах, потом меня пригласили в «Азбуку» переводить Гарсиа Лорку, Сервантеса, Борхеса. И теперь переводных стихов у меня гораздо больше, чем своих. И прозы тоже.
Что в романской филологии оказалось для вас главным?
С одной стороны, мне с детства иррационально нравился испанский язык. С другой — в девятом классе я услышал по радио передачу о Марио Варгасе Льосе и его романе «Зеленый дом». Заинтересовался, прочитал и понял, что хочу заниматься латиноамериканской литературой. Поэтому, когда появилась возможность поступить на направление, где соединялись литература и язык, я не мог ей не воспользоваться.
Мне повезло застать выдающихся испанистов. Ольга Альбертовна Светлакова была моим первым научным руководителем и сразу одобрила мой латиноамериканский порыв. Затем мы стали работать с Анастасией Юрьевной Миролюбовой, которая оказала на меня огромное влияние как переводчик. Именно она предложила перевести «пару сонетов про шахматы» Борхеса, а из них потом выросли сотня стихотворений, десятки эссе и магистерская диссертация. Позже Анастасия Юрьевна редактировала мой перевод Гонгоры, эта книга стала нашим последним совместным проектом. О переводчике должны говорить его тексты — и у нее они были превосходные.
К концу бакалавриата я понял, что хочу заниматься языком художественных произведений, и выбрал лингвистическую магистратуру. В этом плане на меня очень сильно повлиял Федор Никитич Двинятин. Я занялся количественными методами и продолжаю сочетать латиноамериканское и квантитативное — то есть исследовать литературу с помощью точного анализа языка. Так что романская филология для меня — особое счастливое пространство, которое позволяет совмещать все, что мне нравится.
Испанский — это судьба. Когда мы переезжали в новую квартиру, от прежних жильцов на полках остались мексиканские пластинки и книги на испанском: «Диалектический материализм» и учебник по истории языка Литвиненко.
Как изменилось ваше восприятие Университета, когда вы стали его преподавателем?
У меня довольно последовательная история. Я хотел учиться только в СПбГУ — и поступил в СПбГУ. Первый курс был особенно фантастическим — ощущение сбывшейся мечты. Когда я стал задумываться о работе, то и здесь сомнений не было. И я счастлив, что у меня есть возможность работать в Университете.
Филологический факультет — место силы. Иногда устанешь, плохо на душе, а приходишь на филфак — и становится лучше.
Чем для вас стали олимпиады и конкурсы?
Поначалу я участвовал в олимпиадах из прагматических соображений: на некоторые направления стало не поступить по ЕГЭ, нужна была подстраховка. Абитуриентский мандраж доводил до забавных вещей: приходилось участвовать и в олимпиадах по непрофильным предметам. Так у меня появились дипломы по философии и журналистике. Но в итоге пригодилась главная, филологическая олимпиада.
Позже появился и азарт — особенно в Petropolitan Science ReSearch, где второй этап проходит в формате защиты исследовательского проекта. Для меня олимпиады и конкурсы — это прежде всего возможность расти, занимаясь любимой специальностью. А стать лучшим выпускником СПбГУ в 2024 году, в год 300‑летия Университета, — огромная честь и радость. Лучшего итога шести лет в Университете я не мог представить.
Когда вы поняли, что филология станет вашей профессией?
Я понял, что хочу стать филологом примерно в восьмом классе. Я и до этого читал книжки, усиленно учил английский язык, но нельзя сказать, что у меня было какое‑то «филологическое детство»: я профессионально занимался хоккеем с мячом, ходил в музыкальную школу. А в 15 лет картинка сложилась: понял, что хочу заниматься текстами, хочу на филфак.
Потом мы переехали в Петербург, школу я оканчивал уже здесь. Так сложилось, что я не хотел ни в одно другое место — и со школы планомерно работал над тем, чтобы поступить в СПбГУ: ходил на подготовительные курсы, участвовал в олимпиадах.
С переводами вышло забавно: я ведь писал стихи и сначала рассматривал перевод как упражнение, способ отточить технику. Так я и вошел в этот мир — с перевода поэзии. Переводил «в стол», стал принимать участие в конкурсах, потом меня пригласили в «Азбуку» переводить Гарсиа Лорку, Сервантеса, Борхеса. И теперь переводных стихов у меня гораздо больше, чем своих. И прозы тоже.
Что в романской филологии оказалось для вас главным?
С одной стороны, мне с детства иррационально нравился испанский язык. С другой — в девятом классе я услышал по радио передачу о Марио Варгасе Льосе и его романе «Зеленый дом». Заинтересовался, прочитал и понял, что хочу заниматься латиноамериканской литературой. Поэтому, когда появилась возможность поступить на направление, где соединялись литература и язык, я не мог ей не воспользоваться.
Мне повезло застать выдающихся испанистов. Ольга Альбертовна Светлакова была моим первым научным руководителем и сразу одобрила мой латиноамериканский порыв. Затем мы стали работать с Анастасией Юрьевной Миролюбовой, которая оказала на меня огромное влияние как переводчик. Именно она предложила перевести «пару сонетов про шахматы» Борхеса, а из них потом выросли сотня стихотворений, десятки эссе и магистерская диссертация. Позже Анастасия Юрьевна редактировала мой перевод Гонгоры, эта книга стала нашим последним совместным проектом. О переводчике должны говорить его тексты — и у нее они были превосходные.
К концу бакалавриата я понял, что хочу заниматься языком художественных произведений, и выбрал лингвистическую магистратуру. В этом плане на меня очень сильно повлиял Федор Никитич Двинятин. Я занялся количественными методами и продолжаю сочетать латиноамериканское и квантитативное — то есть исследовать литературу с помощью точного анализа языка. Так что романская филология для меня — особое счастливое пространство, которое позволяет совмещать все, что мне нравится.
Испанский — это судьба. Когда мы переезжали в новую квартиру, от прежних жильцов на полках остались мексиканские пластинки и книги на испанском: «Диалектический материализм» и учебник по истории языка Литвиненко.
Как изменилось ваше восприятие Университета, когда вы стали его преподавателем?
У меня довольно последовательная история. Я хотел учиться только в СПбГУ — и поступил в СПбГУ. Первый курс был особенно фантастическим — ощущение сбывшейся мечты. Когда я стал задумываться о работе, то и здесь сомнений не было. И я счастлив, что у меня есть возможность работать в Университете.
Филологический факультет — место силы. Иногда устанешь, плохо на душе, а приходишь на филфак — и становится лучше.
Чем для вас стали олимпиады и конкурсы?
Поначалу я участвовал в олимпиадах из прагматических соображений: на некоторые направления стало не поступить по ЕГЭ, нужна была подстраховка. Абитуриентский мандраж доводил до забавных вещей: приходилось участвовать и в олимпиадах по непрофильным предметам. Так у меня появились дипломы по философии и журналистике. Но в итоге пригодилась главная, филологическая олимпиада.
Позже появился и азарт — особенно в Petropolitan Science ReSearch, где второй этап проходит в формате защиты исследовательского проекта. Для меня олимпиады и конкурсы — это прежде всего возможность расти, занимаясь любимой специальностью. А стать лучшим выпускником СПбГУ в 2024 году, в год 300‑летия Университета, — огромная честь и радость. Лучшего итога шести лет в Университете я не мог представить.
«Вычисления имеют смысл, пока они соотносятся с традицией»
В центре научной работы Бориса Ковалева — романы Марио Варгаса Льосы и вопрос о том, как меняется авторская манера писателя. В 2025 году он защитил кандидатскую диссертацию о стилеметрическом анализе романов Марио Варгаса Льосы, а в 2026 году выпустил монографию «Романы Марио Варгаса Льосы через призму стилеметрии». Эти работы выросли из попытки понять, могут ли количественные методы подтвердить то, что филолог при чтении часто улавливает интуитивно.
Почему именно Варгас Льоса стал для вас таким важным автором?
Это удивительный писатель, который в России находится немного в тени Гарсиа Маркеса. Варгас Льоса — нобелевский лауреат, приезжал в СССР и Россию, получал премию «Ясная Поляна», его активно переводили и переводят. При этом он не соответствует расхожим представлениям о латиноамериканских авторах 1960‑х годов: у него нет «магического реализма», он рано отошел от левой идеи, а еще очень любил русскую литературу — Толстого, Булгакова, идеи Бахтина.
В молодые годы он верил в проект «тотального романа» и полагал, что реальность можно запечатлеть в романе при помощи языковых средств, а человек способен ее познать. Но к началу 1970‑х он разочаровался в этой концепции, открыл для себя юмор и стал писать принципиально иначе. Именно это мне и хотелось проверить: могут ли количественные инструменты зафиксировать этот перелом в поэтике? Как оказалось, могут.
Почему именно Варгас Льоса стал для вас таким важным автором?
Это удивительный писатель, который в России находится немного в тени Гарсиа Маркеса. Варгас Льоса — нобелевский лауреат, приезжал в СССР и Россию, получал премию «Ясная Поляна», его активно переводили и переводят. При этом он не соответствует расхожим представлениям о латиноамериканских авторах 1960‑х годов: у него нет «магического реализма», он рано отошел от левой идеи, а еще очень любил русскую литературу — Толстого, Булгакова, идеи Бахтина.
В молодые годы он верил в проект «тотального романа» и полагал, что реальность можно запечатлеть в романе при помощи языковых средств, а человек способен ее познать. Но к началу 1970‑х он разочаровался в этой концепции, открыл для себя юмор и стал писать принципиально иначе. Именно это мне и хотелось проверить: могут ли количественные инструменты зафиксировать этот перелом в поэтике? Как оказалось, могут.
В 2026 году Борис Ковалев представил СПбГУ на форуме «Российская и латиноамериканская культуры» в Боготе, где рассказал о связях русской и латиноамериканской литературных традиций.
Что стилеметрия позволяет увидеть в художественном тексте?
Стилеметрия рассматривает стиль как совокупность исчислимых языковых параметров. При помощи стилеметрических инструментов можно проверять умозрительные гипотезы литературоведов и историков: надежный анализ языковых признаков позволяет «поднырнуть» под литературоведческие положения и отыскать их основания.
Но важно, что стилеметрия не отменяет лингвистическую или литературоведческую традицию. Нужно четко понимать, как мы считаем, что мы считаем и в каком контексте это находится. Вычисления имеют смысл, пока они соотносятся с традицией. Об этом особенно важно помнить сегодня, в эпоху искусственного интеллекта, когда соблазн довериться чему‑то неинтерпретируемому, но порой мнимо надежному особенно велик.
Стилеметрия рассматривает стиль как совокупность исчислимых языковых параметров. При помощи стилеметрических инструментов можно проверять умозрительные гипотезы литературоведов и историков: надежный анализ языковых признаков позволяет «поднырнуть» под литературоведческие положения и отыскать их основания.
Но важно, что стилеметрия не отменяет лингвистическую или литературоведческую традицию. Нужно четко понимать, как мы считаем, что мы считаем и в каком контексте это находится. Вычисления имеют смысл, пока они соотносятся с традицией. Об этом особенно важно помнить сегодня, в эпоху искусственного интеллекта, когда соблазн довериться чему‑то неинтерпретируемому, но порой мнимо надежному особенно велик.
«Перевод — школа смирения»
Художественный перевод — одна из главных линий в работе Бориса Ковалева. Он участвовал в подготовке, переводе и комментировании полного собрания поэтических текстов Хорхе Луиса Борхеса, перевел более ста его стихотворений и около пятидесяти эссе. В 2023 году вышла «Поэма о Полифеме и Галатее» Луиса де Гонгоры в его переводе и с его комментарием, в 2025 году — книга Габриэля Гарсиа Маркеса «Искусство рассказывать истории» и сборник стихов Уильяма Тарека Сааба «О долгом пути мечтая». Борис Ковалев также подготовил к изданию сборник переводов Майи Залмановны Квятковской и книгу избранных переводов Анастасии Юрьевны Миролюбовой. Его собственная поэзия представлена книгами «Формальный метод» и «Ахиллесова пьета», вошедшей в лонг‑лист премии имени А. А. Ахматовой.
В Музее Набокова СПбГУ прошла презентация поэтической книги Бориса Ковалева «Ахиллесова пьета».
Каково работать с Борхесом за пределами сложившегося мифа о нем?
Если Варгасом Льосой я хотел заниматься фактически с детства, то с Борхесом мне в каком‑то смысле повезло: он никогда не был для меня автором культа. Скорее, отношение было нейтральным — и ничто не мешало заниматься им обстоятельно и без лишних вздохов.
В России Борхеса очень любят, причем позднего: сухого интеллектуала, утонченного мистификатора с лабиринтами, зеркалами, кинжалами, бесчисленными цитатами. Но Борхес разный. В молодости он был певцом окраин Буэнос‑Айреса, писал о гаучо — южноамериканских всадниках‑пастухах. Борхес — это и тонкий лирик, и большой любитель кино: он приходил в кинозалы даже после того, как ослеп, чтобы слушать диалоги.
Самое сложное — не поддаться искушению сухостью, чтобы интеллектуальность не превратилась в бравирование цитатами и концепциями. Борхес в оригинале часто и музыкален, и ритмичен, и страстен, и парадоксален — при наличии всех этих цитат, игр, аллюзий. Важно соблюсти баланс. Кстати, петербургская школа перевода учит именно этому.
Что для вас остается неизменным в работе с такими разными текстами?
К каждому тексту подходишь индивидуально, каждый раз как в первый. Мне кажется, как только у переводчика появляется ощущение, что он всемогущ, что он «встал на метод», — это тревожный знак. Нельзя, не моргнув глазом, переходить от инструкций для пылесоса к латиноамериканскому модернизму. И ни в коем случае нельзя пренебрежительно относиться к тексту.
Петербургская переводческая традиция, на которую я ориентируюсь, требует точности — формальной и семантической. Конечно, перевод — искусство потерь, но моя задача как переводчика — оптимизировать потери. Нужно всегда идти от текста, даже если что‑то очень хочется исправить, «улучшить». Так по шажочку можно уйти к своему тексту, а этого допустить нельзя. В этом плане перевод — школа смирения.
Мне очень дорог Гонгора, потому что это последняя наша книга с Анастасией Юрьевной Миролюбовой. Гарсиа Маркес ценен тем, что я стал частью «русской гарсиамаркесианы», а еще тем, что эта книга раскрывает другого Гарсиа Маркеса — интеллектуала, знатока мирового кинематографа, практикующего сценариста с великолепным чувством юмора. Книга Сааба тоже стала большой радостью: не каждый день выпадает шанс перевести целую поэтическую книгу, тем более такую эмоциональную и сложно сделанную.
Как в вашей жизни соотносятся научная работа, перевод и собственные стихи?
Наверное, это сообщающиеся сосуды. Когда я особенно активно переводил Борхеса, то беспокоился, что он начнет на меня влиять, и старался этому противостоять. Но сейчас научная работа на первом месте, а потом уже переводы и стихи. В первую очередь я филолог.
В отличие от моих приятелей и знакомых, которые буквально живут поэзией — иногда только своей поэзией, я не отношусь к стихам настолько серьезно. Не в том смысле, что пишу смешные стихи или не стараюсь: у меня не так много веселых стихотворений, и каждое я стараюсь доработать. Но, мягко говоря, я могу прожить без задушевных споров о том, кто проникновеннее: ранний Тихонов или поздний Вагинов.
В жизни я следую правилу: «Можешь не писать — не пиши». Видимо, поэтому «Ахиллесову пьету» я собирал пять лет. Следующую книгу, наверное, придется ждать еще дольше.
Что значит быть частью переводческой традиции — и как она передается дальше?
Петербургская серия «Корифеи художественного перевода», где мы сделали книгу Анастасии Юрьевны, и московская серия «Мастера художественного перевода», для которой подготовили книгу Майи Залмановны, как раз призваны хранить память о переводчиках. Нам очень повезло, и это нужно ценить: у нас сильнейшая переводческая традиция. Москва, Ленинград, Урал — да, между школами есть различия, но это единый мощный поток.
Научить художественному переводу — вечный вопрос. На мой взгляд, обучить ремеслу, дать ряд необходимых навыков, конечно, возможно. Дальше все зависит от того, насколько сам человек хочет учиться. К художественному переводу нельзя относиться легкомысленно: вы должны любить прежде всего текст, а не себя в тексте. Томас Стернз Элиот говорил: чтобы обрести творческую индивидуальность, нужно ощутить себя частью традиции, подключиться к ее потоку. То же касается и переводчика — особенно переводчика поэзии.
Учеба и работа в СПбГУ, диссертация, монография, переводы, собственные поэтические книги и преподавание складываются в биографии Бориса Ковалева в единый профессиональный путь. В финале разговора за этим перечнем достижений проступает главное — внутренняя логика выбора, однажды приведшего его в филологию.
Что сегодня кажется вам главным в этом пути?
Мое главное достижение — находиться там, где я сейчас нахожусь: на любимой работе в Университете, на филологическом факультете. Конечно, важна кандидатская диссертация, очень важны Борхес, Гарсиа Маркес и Варгас Льоса. Но когда ты знаешь, что находишься на своем месте, — это, наверное, самое важное.
Сейчас главным направлением для меня остается научная работа. Это возможность продолжать разговор о тексте, языке и традиции.
Если Варгасом Льосой я хотел заниматься фактически с детства, то с Борхесом мне в каком‑то смысле повезло: он никогда не был для меня автором культа. Скорее, отношение было нейтральным — и ничто не мешало заниматься им обстоятельно и без лишних вздохов.
В России Борхеса очень любят, причем позднего: сухого интеллектуала, утонченного мистификатора с лабиринтами, зеркалами, кинжалами, бесчисленными цитатами. Но Борхес разный. В молодости он был певцом окраин Буэнос‑Айреса, писал о гаучо — южноамериканских всадниках‑пастухах. Борхес — это и тонкий лирик, и большой любитель кино: он приходил в кинозалы даже после того, как ослеп, чтобы слушать диалоги.
Самое сложное — не поддаться искушению сухостью, чтобы интеллектуальность не превратилась в бравирование цитатами и концепциями. Борхес в оригинале часто и музыкален, и ритмичен, и страстен, и парадоксален — при наличии всех этих цитат, игр, аллюзий. Важно соблюсти баланс. Кстати, петербургская школа перевода учит именно этому.
Что для вас остается неизменным в работе с такими разными текстами?
К каждому тексту подходишь индивидуально, каждый раз как в первый. Мне кажется, как только у переводчика появляется ощущение, что он всемогущ, что он «встал на метод», — это тревожный знак. Нельзя, не моргнув глазом, переходить от инструкций для пылесоса к латиноамериканскому модернизму. И ни в коем случае нельзя пренебрежительно относиться к тексту.
Петербургская переводческая традиция, на которую я ориентируюсь, требует точности — формальной и семантической. Конечно, перевод — искусство потерь, но моя задача как переводчика — оптимизировать потери. Нужно всегда идти от текста, даже если что‑то очень хочется исправить, «улучшить». Так по шажочку можно уйти к своему тексту, а этого допустить нельзя. В этом плане перевод — школа смирения.
Мне очень дорог Гонгора, потому что это последняя наша книга с Анастасией Юрьевной Миролюбовой. Гарсиа Маркес ценен тем, что я стал частью «русской гарсиамаркесианы», а еще тем, что эта книга раскрывает другого Гарсиа Маркеса — интеллектуала, знатока мирового кинематографа, практикующего сценариста с великолепным чувством юмора. Книга Сааба тоже стала большой радостью: не каждый день выпадает шанс перевести целую поэтическую книгу, тем более такую эмоциональную и сложно сделанную.
Как в вашей жизни соотносятся научная работа, перевод и собственные стихи?
Наверное, это сообщающиеся сосуды. Когда я особенно активно переводил Борхеса, то беспокоился, что он начнет на меня влиять, и старался этому противостоять. Но сейчас научная работа на первом месте, а потом уже переводы и стихи. В первую очередь я филолог.
В отличие от моих приятелей и знакомых, которые буквально живут поэзией — иногда только своей поэзией, я не отношусь к стихам настолько серьезно. Не в том смысле, что пишу смешные стихи или не стараюсь: у меня не так много веселых стихотворений, и каждое я стараюсь доработать. Но, мягко говоря, я могу прожить без задушевных споров о том, кто проникновеннее: ранний Тихонов или поздний Вагинов.
В жизни я следую правилу: «Можешь не писать — не пиши». Видимо, поэтому «Ахиллесову пьету» я собирал пять лет. Следующую книгу, наверное, придется ждать еще дольше.
Что значит быть частью переводческой традиции — и как она передается дальше?
Петербургская серия «Корифеи художественного перевода», где мы сделали книгу Анастасии Юрьевны, и московская серия «Мастера художественного перевода», для которой подготовили книгу Майи Залмановны, как раз призваны хранить память о переводчиках. Нам очень повезло, и это нужно ценить: у нас сильнейшая переводческая традиция. Москва, Ленинград, Урал — да, между школами есть различия, но это единый мощный поток.
Научить художественному переводу — вечный вопрос. На мой взгляд, обучить ремеслу, дать ряд необходимых навыков, конечно, возможно. Дальше все зависит от того, насколько сам человек хочет учиться. К художественному переводу нельзя относиться легкомысленно: вы должны любить прежде всего текст, а не себя в тексте. Томас Стернз Элиот говорил: чтобы обрести творческую индивидуальность, нужно ощутить себя частью традиции, подключиться к ее потоку. То же касается и переводчика — особенно переводчика поэзии.
Учеба и работа в СПбГУ, диссертация, монография, переводы, собственные поэтические книги и преподавание складываются в биографии Бориса Ковалева в единый профессиональный путь. В финале разговора за этим перечнем достижений проступает главное — внутренняя логика выбора, однажды приведшего его в филологию.
Что сегодня кажется вам главным в этом пути?
Мое главное достижение — находиться там, где я сейчас нахожусь: на любимой работе в Университете, на филологическом факультете. Конечно, важна кандидатская диссертация, очень важны Борхес, Гарсиа Маркес и Варгас Льоса. Но когда ты знаешь, что находишься на своем месте, — это, наверное, самое важное.
Сейчас главным направлением для меня остается научная работа. Это возможность продолжать разговор о тексте, языке и традиции.
Материал также размещен на сайте СПбГУ.
