В рамках I Петербургского международного филологического форума в СПбГУ состоялось заседание Ассоциации литературных музеев Союза музеев России. Оно было посвящено вопросам защиты лингвистического суверенитета страны через призму школьного образования.
Директор Музея В. В. Набокова СПбГУ Андрей Аствацатуров обозначил ключевые проблемы, с которыми сталкиваются руководители музейных и культурных площадок, и поделился наблюдениями, как они могут взаимодействовать с современной аудиторией.
Андрей Алексеевич, почему взаимодействие школы и музея так трудно восстановить, с какими барьерами мы сталкиваемся?
Я полностью согласен с тем, что это глубокая и системная проблема. Мы действительно не можем директивно прописать обязательное посещение литературных музеев в федеральном государственном образовательном стандарте — это сразу вызовет массу вопросов о критериях выбора площадок. На каком основании преимущество должно отдаваться им, а не Эрмитажу или краеведческим центрам?
При этом сама интеграция необходима, ведь прежнее системное взаимодействие, как отметили коллеги, прервалось. В мою юность мы официально, всем классом, регулярно посещали Литературно‑мемориальный музей Ф. М. Достоевского и Музей‑квартиру А. А. Блока. Тогда существовало четкое ощущение, что эти экскурсии — обязательная и органичная часть школьной программы. В Советском Союзе данная система централизованно финансировалась, визиты для школьников были бесплатными. Сегодня же музеи поставлены в иные экономические условия и не имеют возможности принимать группы на безвозмездной основе.
Парадокс кроется и в самой культурной среде: раньше литературных музеев было меньше, но их знали все, никого не требовалось дополнительно мотивировать — общество оставалось литературоцентричным. Сейчас в Петербурге открыто невероятное количество площадок, но о существовании многих из них, включая Музей В. В. Набокова СПбГУ, люди порой даже не догадываются, какими бы активными ни были наши шаги в инфополе.
Другая сторона проблемы — кадровый дефицит в школах, который я отчетливо вижу в том числе как отец двух детей‑школьников. Несмотря на достойный уровень заработной платы, молодежь неохотно идет в профессию. Приходящие в школы педагоги — часто из регионов. Они могут быть прекрасными специалистами, но, приезжая в огромный мегаполис, банально не знают местную музейную карту. В условиях колоссальной нагрузки организация выездных мероприятий превращается для учителя в тяжелую, сопряженную с юридическими рисками дополнительную работу. Как решить это на системном, административном уровне, я, честно говоря, не знаю.
Поэтому пока приходится действовать локально, в формате частных инициатив. В Музее Набокова мы стараемся сами находить точки соприкосновения со школами через понятные детям форматы. Например, договорились с шахматной школой и провели у себя турнир, в другой раз совместно с проектом «Желтая улитка» организовали конкурс рисунков: дети изображали бабочек, а мы выставляли эти работы в наших залах. Педагоги с удовольствием откликаются на подобные точечные проекты и приводят классы. Но это лишь единичные случаи, которые, к сожалению, пока не способны заменить полноценного системного контакта между школой и музеями.
Вы упомянули, что раньше общество было литературоцентричным. Сегодня, в условиях информационного перенасыщения и жесткой школьной бюрократии, как музею перестроить внутреннюю работу, чтобы современный школьник сам захотел прийти к вам?
Это крайне серьезный и комплексный вопрос, на который нет простого ответа. Давайте признаем: современному молодому человеку для вовлечения необходимы динамика, яркие визуальные образы и сильные, эффектные мультимедийные проекты.
Когда неподготовленный посетитель заходит в Музей Набокова СПбГУ и видит в витринах первые издания книг писателя, у него закономерно возникает вопрос: почему он должен этим заинтересоваться? Сами по себе старинные переплеты, какими бы раритетными и ценными они ни были для исследователей, не способны увлечь подростков без дополнительного контекста.
При этом нельзя забывать, что мемориальные литературные музеи имеют жесткие внутренние ограничения, в отличие от новых галерей или масштабных современных выставочных комплексов, таких как Центральный выставочный зал «Манеж» или Главный штаб Государственного Эрмитажа. Пространства, расположенные в современных зданиях, позволяют свободно экспериментировать с архитектурой и застройкой экспозиций. Нас же жестко ограничивают габариты, планировка и сам характер исторических интерьеров.
Тем не менее смелые и удачные решения возможны даже в таких условиях. Прорывной опыт коллег показывает, что барьеры преодолимы: несколько лет назад Государственный литературно‑мемориальный музей Анны Ахматовой в Фонтанном доме представил ряд масштабных и качественных выставочных проектов, реализованных благодаря серьезной грантовой поддержке и привлечению финансирования.
Однако локальных успехов недостаточно. Здесь мы упираемся в общую проблему организации отечественного музейного пространства, которое во многом отстает от мировых стандартов. Традиционный подход, ограничивающийся привычными форматами вроде плакатных выставок, изжил себя. Чтобы превратить музей в по‑настоящему мобильную и живую среду, необходима комплексная модернизация.
Такие изменения не происходят за один день. Это долгосрочная, рассчитанная на годы системная работа, требующая федеральных решений, целевых программ и масштабных инвестиций. К проектированию экспозиций необходимо привлекать экспертов высокого уровня: профессиональных дизайнеров, пиарщиков и высококлассных специалистов в области мультимедиа. При этом крайне важна и открытость самих директоров музеев к инновационным, нестандартным проектам. Пока предпосылок для столь глобальной реформы немного, нам приходится искать другие пути.
Если масштабная модернизация пространств и привлечение крупных грантов — это пока вопрос долгосрочной перспективы, как музею действовать уже сейчас? Могут ли открытые лекции стать тем самым доступным инструментом, который поможет увлечь школьников литературой?
Возможно, лекционная модель (или экскурсии, если речь идет о других музеях) — один из наиболее эффективных инструментов работы в текущих условиях. Однако классический лекторий требует от аудитории определенной интеллектуальной подготовки. Приходить на подобные мероприятия без предварительного знакомства с первоисточником малопродуктивно, ведь в рамках встреч мы подробно разбираем конкретные художественные тексты.
Например, когда мы с коллегой читали лекцию по рассказу Владимира Набокова «Картофельный эльф», я заранее просил слушателей уделить двадцать минут и прочесть это произведение. Только в таком случае последующий аналитический разбор и сам визит в музей обретают для человека подлинный смысл.
Впрочем, здесь иногда отлично работает и обратная связь. Я неоднократно наблюдал, как после яркого, глубокого выступления экспертов люди уходили воодушевленными, сразу же принимались за чтение и затем самостоятельно сопоставляли тексты с тем, что услышали.
Как вы объясните парадокс: общество ушло из книжных в соцсети, видеоролики и блоги, но при этом сегодня в стране около полутора миллионов пишущих авторов? Что представляет собой современная проза и по каким критериям мы сейчас выбираем, кого читать?
Я начну с более общих моментов — с тех вызовов, которые возникают перед писателем в современной культуре. Вопрос в том, каковы задачи литературы и как их понимают современные авторы. До XX века они существовали для литературы и ставили перед собой глобальные задачи. Во‑‑первых, это ответственность перед словом, его оживление. Писатель оберегал слово от превращения в штамп, открывая новые визуальные и бытийные связи. Во‑вторых — задача описать время, четко артикулировать общие страхи и тревоги, придав им сюжетность. Писатели старались оформлять реалии быта и политики так, чтобы читатель прозревал в них вечное. Наконец, художник выражал национальный дух и ландшафт: горы и глетчеры задают один вид литературы, равнина — другой, близость моря — третий. Отсюда рождалась региональная проза, складывался диалог целых поколений, при этом доминировала традиция — историческое чувство, которое, как писал Элиот, и побуждает творить на базе классики и античности.
В XXI же веке литература существует для самого писателя. Это отчасти началось еще в эпоху романтизма, можно привести в пример лорда Байрона, а затем проявилось в США у Эмерсона, Торо и Уитмена. Это были своего рода автопортреты за счет литературы: я развиваюсь за счет письма, а если нет — иду в поле ставить заборы или занимаюсь какой‑то иной деятельностью, которая меня развивает. В ХХ веке эту линию продолжили Лейрис, Селин, Генри Миллер и битники, а в 1970 году Серж Дубровский сформулировал термин «автофикшн».
Что нас волнует в автофикшене? Форма — нет. Она складывается спонтанно, лишь бы вывести наружу глубины моего «я»: травмы, обиды, кризисы. Условно говоря: ударили в детстве сачком по голове, мама дала пощечину, папа не купил мороженое — литературной становится форма, которая яснее всего выводит это наружу. В лучшем случае мы получаем исповедь, в худшем — хаос. И сейчас автофикшн буквально заполонил рынок. Все просто: нас волнует наше «я», читателей тоже волнует их «я». Нам сегодня важно не столько мастерство, сколько личность, проявленная посредством литературы. На рынке появляется также масса триллеров, фэнтези и других популярных жанров — какие‑то книги написаны прекрасно, а какие‑то откровенно плохо. Однако тех, кто занимается именно литературой, очень мало: из полутора миллионов, представленных на рынке, их наберется, например, человек пятьдесят.
В секции «Лингвистический суверенитет многонациональной России как стратегия школьного преподавания литературы» приняли участие ведущие эксперты и руководители крупнейших культурных институтов страны: председатель Совета федеральной территории «Сириус» Елена Владимировна Шмелева, директор Литературно‑мемориального музея Ф. М. Достоевского Наталья Туймебаевна Ашимбаева, генеральный директор Кирилло‑Белозерского музея‑заповедника Юлия Вячеславовна Веретнова, директор Государственного музея К. Г. Паустовского Анжелика Игоревна Дормидонтова, директор Государственного литературного музея «XX век» Марина Валерьевна Линович, ученый секретарь Государственного музея истории российской литературы имени В. И. Даля Юлия Аркадьевна Матвеева и президент Всероссийского музея А. С. Пушкина Сергей Михайлович Некрасов.
Центральными темами секции стали трансформация роли культурных институтов в современном обществе, методы привлечения молодежи и эволюция литературных парадигм.
Материал также опубликован на главном сайте СПбГУ.
Директор Музея В. В. Набокова СПбГУ Андрей Аствацатуров обозначил ключевые проблемы, с которыми сталкиваются руководители музейных и культурных площадок, и поделился наблюдениями, как они могут взаимодействовать с современной аудиторией.
Андрей Алексеевич, почему взаимодействие школы и музея так трудно восстановить, с какими барьерами мы сталкиваемся?
Я полностью согласен с тем, что это глубокая и системная проблема. Мы действительно не можем директивно прописать обязательное посещение литературных музеев в федеральном государственном образовательном стандарте — это сразу вызовет массу вопросов о критериях выбора площадок. На каком основании преимущество должно отдаваться им, а не Эрмитажу или краеведческим центрам?
При этом сама интеграция необходима, ведь прежнее системное взаимодействие, как отметили коллеги, прервалось. В мою юность мы официально, всем классом, регулярно посещали Литературно‑мемориальный музей Ф. М. Достоевского и Музей‑квартиру А. А. Блока. Тогда существовало четкое ощущение, что эти экскурсии — обязательная и органичная часть школьной программы. В Советском Союзе данная система централизованно финансировалась, визиты для школьников были бесплатными. Сегодня же музеи поставлены в иные экономические условия и не имеют возможности принимать группы на безвозмездной основе.
Парадокс кроется и в самой культурной среде: раньше литературных музеев было меньше, но их знали все, никого не требовалось дополнительно мотивировать — общество оставалось литературоцентричным. Сейчас в Петербурге открыто невероятное количество площадок, но о существовании многих из них, включая Музей В. В. Набокова СПбГУ, люди порой даже не догадываются, какими бы активными ни были наши шаги в инфополе.
Другая сторона проблемы — кадровый дефицит в школах, который я отчетливо вижу в том числе как отец двух детей‑школьников. Несмотря на достойный уровень заработной платы, молодежь неохотно идет в профессию. Приходящие в школы педагоги — часто из регионов. Они могут быть прекрасными специалистами, но, приезжая в огромный мегаполис, банально не знают местную музейную карту. В условиях колоссальной нагрузки организация выездных мероприятий превращается для учителя в тяжелую, сопряженную с юридическими рисками дополнительную работу. Как решить это на системном, административном уровне, я, честно говоря, не знаю.
Поэтому пока приходится действовать локально, в формате частных инициатив. В Музее Набокова мы стараемся сами находить точки соприкосновения со школами через понятные детям форматы. Например, договорились с шахматной школой и провели у себя турнир, в другой раз совместно с проектом «Желтая улитка» организовали конкурс рисунков: дети изображали бабочек, а мы выставляли эти работы в наших залах. Педагоги с удовольствием откликаются на подобные точечные проекты и приводят классы. Но это лишь единичные случаи, которые, к сожалению, пока не способны заменить полноценного системного контакта между школой и музеями.
Вы упомянули, что раньше общество было литературоцентричным. Сегодня, в условиях информационного перенасыщения и жесткой школьной бюрократии, как музею перестроить внутреннюю работу, чтобы современный школьник сам захотел прийти к вам?
Это крайне серьезный и комплексный вопрос, на который нет простого ответа. Давайте признаем: современному молодому человеку для вовлечения необходимы динамика, яркие визуальные образы и сильные, эффектные мультимедийные проекты.
Когда неподготовленный посетитель заходит в Музей Набокова СПбГУ и видит в витринах первые издания книг писателя, у него закономерно возникает вопрос: почему он должен этим заинтересоваться? Сами по себе старинные переплеты, какими бы раритетными и ценными они ни были для исследователей, не способны увлечь подростков без дополнительного контекста.
При этом нельзя забывать, что мемориальные литературные музеи имеют жесткие внутренние ограничения, в отличие от новых галерей или масштабных современных выставочных комплексов, таких как Центральный выставочный зал «Манеж» или Главный штаб Государственного Эрмитажа. Пространства, расположенные в современных зданиях, позволяют свободно экспериментировать с архитектурой и застройкой экспозиций. Нас же жестко ограничивают габариты, планировка и сам характер исторических интерьеров.
Тем не менее смелые и удачные решения возможны даже в таких условиях. Прорывной опыт коллег показывает, что барьеры преодолимы: несколько лет назад Государственный литературно‑мемориальный музей Анны Ахматовой в Фонтанном доме представил ряд масштабных и качественных выставочных проектов, реализованных благодаря серьезной грантовой поддержке и привлечению финансирования.
Однако локальных успехов недостаточно. Здесь мы упираемся в общую проблему организации отечественного музейного пространства, которое во многом отстает от мировых стандартов. Традиционный подход, ограничивающийся привычными форматами вроде плакатных выставок, изжил себя. Чтобы превратить музей в по‑настоящему мобильную и живую среду, необходима комплексная модернизация.
Такие изменения не происходят за один день. Это долгосрочная, рассчитанная на годы системная работа, требующая федеральных решений, целевых программ и масштабных инвестиций. К проектированию экспозиций необходимо привлекать экспертов высокого уровня: профессиональных дизайнеров, пиарщиков и высококлассных специалистов в области мультимедиа. При этом крайне важна и открытость самих директоров музеев к инновационным, нестандартным проектам. Пока предпосылок для столь глобальной реформы немного, нам приходится искать другие пути.
Если масштабная модернизация пространств и привлечение крупных грантов — это пока вопрос долгосрочной перспективы, как музею действовать уже сейчас? Могут ли открытые лекции стать тем самым доступным инструментом, который поможет увлечь школьников литературой?
Возможно, лекционная модель (или экскурсии, если речь идет о других музеях) — один из наиболее эффективных инструментов работы в текущих условиях. Однако классический лекторий требует от аудитории определенной интеллектуальной подготовки. Приходить на подобные мероприятия без предварительного знакомства с первоисточником малопродуктивно, ведь в рамках встреч мы подробно разбираем конкретные художественные тексты.
Например, когда мы с коллегой читали лекцию по рассказу Владимира Набокова «Картофельный эльф», я заранее просил слушателей уделить двадцать минут и прочесть это произведение. Только в таком случае последующий аналитический разбор и сам визит в музей обретают для человека подлинный смысл.
Впрочем, здесь иногда отлично работает и обратная связь. Я неоднократно наблюдал, как после яркого, глубокого выступления экспертов люди уходили воодушевленными, сразу же принимались за чтение и затем самостоятельно сопоставляли тексты с тем, что услышали.
Как вы объясните парадокс: общество ушло из книжных в соцсети, видеоролики и блоги, но при этом сегодня в стране около полутора миллионов пишущих авторов? Что представляет собой современная проза и по каким критериям мы сейчас выбираем, кого читать?
Я начну с более общих моментов — с тех вызовов, которые возникают перед писателем в современной культуре. Вопрос в том, каковы задачи литературы и как их понимают современные авторы. До XX века они существовали для литературы и ставили перед собой глобальные задачи. Во‑‑первых, это ответственность перед словом, его оживление. Писатель оберегал слово от превращения в штамп, открывая новые визуальные и бытийные связи. Во‑вторых — задача описать время, четко артикулировать общие страхи и тревоги, придав им сюжетность. Писатели старались оформлять реалии быта и политики так, чтобы читатель прозревал в них вечное. Наконец, художник выражал национальный дух и ландшафт: горы и глетчеры задают один вид литературы, равнина — другой, близость моря — третий. Отсюда рождалась региональная проза, складывался диалог целых поколений, при этом доминировала традиция — историческое чувство, которое, как писал Элиот, и побуждает творить на базе классики и античности.
В XXI же веке литература существует для самого писателя. Это отчасти началось еще в эпоху романтизма, можно привести в пример лорда Байрона, а затем проявилось в США у Эмерсона, Торо и Уитмена. Это были своего рода автопортреты за счет литературы: я развиваюсь за счет письма, а если нет — иду в поле ставить заборы или занимаюсь какой‑то иной деятельностью, которая меня развивает. В ХХ веке эту линию продолжили Лейрис, Селин, Генри Миллер и битники, а в 1970 году Серж Дубровский сформулировал термин «автофикшн».
Что нас волнует в автофикшене? Форма — нет. Она складывается спонтанно, лишь бы вывести наружу глубины моего «я»: травмы, обиды, кризисы. Условно говоря: ударили в детстве сачком по голове, мама дала пощечину, папа не купил мороженое — литературной становится форма, которая яснее всего выводит это наружу. В лучшем случае мы получаем исповедь, в худшем — хаос. И сейчас автофикшн буквально заполонил рынок. Все просто: нас волнует наше «я», читателей тоже волнует их «я». Нам сегодня важно не столько мастерство, сколько личность, проявленная посредством литературы. На рынке появляется также масса триллеров, фэнтези и других популярных жанров — какие‑то книги написаны прекрасно, а какие‑то откровенно плохо. Однако тех, кто занимается именно литературой, очень мало: из полутора миллионов, представленных на рынке, их наберется, например, человек пятьдесят.
В секции «Лингвистический суверенитет многонациональной России как стратегия школьного преподавания литературы» приняли участие ведущие эксперты и руководители крупнейших культурных институтов страны: председатель Совета федеральной территории «Сириус» Елена Владимировна Шмелева, директор Литературно‑мемориального музея Ф. М. Достоевского Наталья Туймебаевна Ашимбаева, генеральный директор Кирилло‑Белозерского музея‑заповедника Юлия Вячеславовна Веретнова, директор Государственного музея К. Г. Паустовского Анжелика Игоревна Дормидонтова, директор Государственного литературного музея «XX век» Марина Валерьевна Линович, ученый секретарь Государственного музея истории российской литературы имени В. И. Даля Юлия Аркадьевна Матвеева и президент Всероссийского музея А. С. Пушкина Сергей Михайлович Некрасов.
Центральными темами секции стали трансформация роли культурных институтов в современном обществе, методы привлечения молодежи и эволюция литературных парадигм.
Материал также опубликован на главном сайте СПбГУ.
